Здороф.ру — Источник здорового контента
Image default
Культура

Один день Актрисы

Было лето. Был Арбат. И была девочка. Шагала она легко и бездумно по вязкому от жары столичному асфальту, и между прочим, чувствовала себя самым счастливым человеком. Потому что все у нее выходило как надо. И медаль получила, и в Москву приехала, и в авиационном (мечта жизни!) документы приняли без всякой волокиты и возражений, и общежитие еще дали… Шла, по сторонам смотрела, объявления читала: «Требуются токари…», «Продается мотоцикл…», «Театральное училище имени Щукина объявляет прием…» Театральное… Может, пойти? Хотя бы заглянуть? Именно потому, что никогда и не мечтала об этом. Ведь почти каждая девченка спит и видит себя или артисткой, или певицей, или балериной, а вот она-нет. В литературном кружке занималась, а драматический за две версты обходила стороной, в основном потому, что стеснялась своего роста: на физкультуре стояла самой первой.

И вот экзамен. За столом — народные да заслуженные. А перед ними, седовласыми, вчерашняя школьница из Великих Лук в торжественном муаровом платье читает отрывок из «Белого пуделя». И уж поскольку речь идет о пуделе, начинает лаять. И даже форменным образом выть. Экзаменаторы слегка шокированы. Потом, слушая басню, смеются. Потому что<<Лягушку и вола» абитуриентка выучила накануне, в библиотеке, и сейчас от страха все перепутала. Абитуриентка считает, что провалилась, причем — с треском, но ее допускают на все последующие туры. И потом будет институт, и в нем родится актриса Людмила Чурсина.

Все чаще — и официально, и неофициально — Чурсину называют кинозвездой. Так пишут в газетах и журналах, так к ней обращаются в письмах. Еще в письмах жадно и порой не очень тактично расспрашивают обо всем, что составляет ее жизнь. Но жизнь — понятие слишком масштабное. Может, ограничиться днем? Одним — единственным днем человека, которого величают кинозвездой. Поскольку день, как известно, начинается с утра, выясним: когда же кинозвезде, по всем мировым стандартам, надлежит пробуждаться ото сна? Оказывается, рано. Оказывается, у нашей кинозвезды, вопреки широко бытующим представлениям, настоящий культ самодисциплины, и уже чуть свет принимается она за свой комплекс гимнастики по системе йогов. Делает она это с таким рвением, с такой самоотдачей, что домашние не выдерживают и подают испуганные реплики насчет самоистязания, хотя они отлично понимают, что никакие благие призывы к умеренности и благоразумию не помогут. (Однажды в институте получила тройку и сразу решила… умереть. Бегом во двор — и босиком по снегу. Попытка романтического самоубийства завершилась прозаическим гриппом.) На столе — четыре тетради. Толстые, в клеенчатом переплете. Завела их недавно. На каждой надпись: «Работа над ролью», «Встречи со зрителем», «Общественные дела», «Быт».

Работа над ролью… Полистаешь страницы — и словно радуга перед глазами, потому что каждая интонация роли, оказывается, имеет свой цвет. Вот и идут в дело цветные карандаши, вот и обретает слово не только образную, но и вполне осязаемую, реальную окраску. А потом являются к миллионам зрителей и Дарья, и Анфиса, и Виринея…

Роли со страстями сейчас не очень-то в моде. Сценаристы словно боятся открытых столкновений — и в результате не горячая кровь, а какая-то водянистая жижица питает сердца многих современных киногеринь. Актриса сердится: почему исчезают из обихода такие понятия, как неистовство, ненависть, смятение чувств, одержимость? Впрочем, ей-то пока везет (чтобы не сглазить, Людмила стучит по столу). Чурсина вспоминает Виринею:«Она еще не разучилась глупеть от счастья и не боится быть смешной и страшной в злобе. В ней грубость причудливо соединяется с нежностью, разгульная удаль — с нравственной чистотой, сила — с женственностью…. »

После просмотра «Виринеи» кто-то из коллег заметил актрисе: «Вот ты сидишь с нами, говоришь просто, естественно, обыкновенно. А на экране все чуть более приподнято, немного театрально… » Она не приняла этот упрек. Виринея не может быть обыкновенной. Она необыкновенная. В ее судьбе не обойдешься приглушенной скороговоркой или полуулыбкой. Здесь надо кричать криком и кататься по земле от горя, ненавидеть — исступлённо, любить — самозабвенно. Именно за это принимает Чурсина свою Виринею и людей, ей подобных. И Чурсина записывает в тетрадь:<<Я убеждена, что духовное богатство, духовное здоровье нашего человека, всю глубину и многоплановость его характера нельзя передать полутонами, скупым до аскетизма жестом, сквозь сомкнутые губы. Лаконизм — понятие хорошее, но, случается, он приносит и вред. Я против такого рода лаконизма, похожего скорее на жадность скупца, чем на щедрую жизнерадостность художника… Масштабностью человеческих личностей, яркостью и силой характеров измерялась и будет измеряться значительность произведения искусства».

Сегодня тот редкий день, когда нет съемок. Совсем недавно завершена «Олеся». Только вернулась с Украины, надо собираться на Урал: режиссер Ярополк Лапшин взялся за<<Приваловские миллионы», ждет Чурсину на кинопробу. Только на какую роль он ее метит? Она-то сама выбрала Антониду… Ладно, через неделю все будет ясно. Еще за этот короткий промежуток успела побывать и в Таллине — с «Яровой», и в Москве (телевидение пригласило на «Огонек»). И снова открывает <<Рудина» — не потому, что много свободного времени и можно спокойно перечитать знакомое со школы. В отношении <<Рудина» есть планы: много мостиков перекидывается из тургеневской книги в наше время, и еще есть там Наталья…

…Звонят с<<Ленфильма>>. Просят не забыть, что сегодня очередная творческая<<среда», а вечером — внеочередная встреча со зрителями. Студия рядом, не стоит даже надевать пальто в рукава. Здесь она бывает непременно каждый день, потому что «Ленфильм>> — это второй дом, а может, и даже первый.

Ведь и<<Донская повесть», и <<Журавушка», и «Виринея», и <<Любовь Яровая» — это все <<Ленфильм».

Здесь, в длинных-длинных коридорах, рядом с Чапаевым, Максимом и академиком Дроновым — ее героини. Обычно актеры не любят заново пересматривать свои фильмы, а она, наоборот, старается незамеченной прийти в кинотеатр и последить за соседями. Конечно, на просмотрах в Доме кино мнение коллег более профессионально , но реакция зрителя — все-таки самое важно.

«Журавушку» на просмотре не видела. Месяц спустя забежала днем в кино около дома. Кончился фильм, а люди минуты две сидят, не уходят. Слышит, женщины сзади переговариваются:

— На мою Тасю похожа…

Чувствует актриса, что соседки говорят совсем не о внешности…

Вечером в рабочем клубе наверняка снова зайдет разговор о «Журавушке», и снова женщины станут утирать глаза, потому что у каждой возникнут свои ассоциации и каждая будет благодарна актрисе за песню, которую она спела во славу женской гордости, верности и чистоты.

И говорят ей об этом словами, н пишут в письмах.

И она отвечает, отвечает на проклятый вопрос, от которого не избавится ни днем, ни ночью: «Получилось или не получилось?»

Снимали финал<<Виринеи». Она стоит у камня. Ее расстреливают. Как должна вести себя женщина, когда двадцать казаков вот-вот одновременно нажмут на спусковой механизм? Характер образа подсказывал: ни падать, ни просить пощады… Но ведь умирает-то человек раз в жизни и смерть, даже когда ее ждешь, — всегда неожиданность. Сейфуллина писала: «И умирает женщина иначе, с каким бы мужеством не уходила она в историю». Да, каким бы внешне резкими и сильными ни были ее героини, прежде всего они женщины. Как сыграть финал? Как упасть после выстрела: ничком или сползти по камню? Ой, как не хочется Людмиле бросать свою Виринею на землю…

Холодно. Ветер рвет шаль. Дуль, другой, третий… Дома вечером не находит себе места: не то, не то… Какое-то внутреннее сопротивление, несогласие. Надо переснять. И снова ветер, снова дубли. И вот кадры: Виринея плавно опускается по камню. И камень принял ее на свои руки и увековечил.

И еще она пишет девочка, как снимались последние кадры в<<Угрюм-реке». Прохор сходит с ума. Везде ему мерещится Анфиса. Вот Анфиса на скале — и маленький выступ над бурлящей Чусовой. И было трудно, и было страшно. Вот Анфиса зовет Прохора из воды — и Людмила два часа провела посреди реки, на затопленном плоту. Осень. Холодная вода. Да еще почему-то в такую пору мошкара. Но нельзя было ни подвезти ей на лодке горячего чаю, ни разогнать мошкару, потому что очень важны для кадра и неразорванная пелена тумана, и ненарушенный водный покой…

Даже близкие порой не догадываются, как ей достается на съемках, — ведь дублеров Чурсина не признает. И на коне скачет, и, в самом прямом смысле, в омут бросается… А вот выходит к зрителям — и боится. В доме ученых призналась: «Я лучше буду стоя говорить, а то сижу — коленки одна о другую стукаются… » Так же «стукались коленки», когда шла к трибуне XVI комсомольского съезда. Но увидела с высокой трибуны тысячи дружеских глаз, и голос обрел силу. И она сказала: «Я смотрю в зал. Я вижу цвет молодости нашей страны. Я слышу вас, своих сверстников. И поверьте, как огромно желание рассказать о многих из вас с экрана. И нет большего счастья для актера, чем осознавать, что ты оставил след в сердцах людей. Если так случается, мы понимаем, что сделали важное, полезное дело…»

Рассказать о своих сверстниках с экрана…

Есть на Ижорском заводе, в кузнечно-прессовом цехе No120, смена коммунистического труда. Это ее смена. Сначала металлурги познакомились с Чурсиной в Доме кино, а потом пригласили в свой дом. Цех ее ошеломил — и масштабами, и техникой. И не удивительно: таких прессов (мощность — 12000 тонн!) — два на всю страну. Увидела Людмила, как из слитка куется ротор турбины весом более двухсот тонн. Увидела, как выгоняют падину из печи, а на ней — раскаленные (бело-желто-алые!) слитки. Такой букет цветов! Ахнула: «Красотища!»

Начальник смены беспокоится:

— Не страшно? Новички у нас обычно шарахаются…

Нагревальщик Павел Дмитриевич Бибич повел гостью к печам, Валя Смирнов стал что-то громко объяснять про подъемные механизмы, но закончит не успел, потому что Валечка Назарова оказалась расторопней и, к общей зависти, потащила Людмилу, словно закадычную подругу, прямо на кран. Потом опять перебивали друг друга: они — про кино, она — про металл… И все всё понимали. И никого не смущало, не сковывало, что рядом — народная артистка. Про народную они, честно говоря, как-то сразу забыли.

Они забыли, и она тоже старается не думать ни о звании, ни о разных международных призах, ни о Государственной премии, ни о прочих регалиях, которые в столь далеком от почтенного возрасте легли на ее плечи. Знакомые утверждают: слава хлынула, а она вся прежняя.

В Доме культуры после традиционных вопросов — ответов вытащили в круг: ну-ка покажи, как танцевать умеешь! О, это ей не в диковинку… Среди разных заморских сувениров есть особо памятный: львенок из Аргентины. Прошлой оснью на курорте Мар-Дель-Плата проходил традиционный международный кинофестиваль.

Единственная женщина в жюри — Чурсина. В дискуссиях ей-первое слово. Ответственно. Начинали просмотр в десять утра, заканчивали после полуночи. И вот заключительная церемония. После официальной части-банкет.

Объявили конкурс танцоров. Защищать честь нашей страны предложили Людмиле. Знатоки утверждают, что подобного «казачка» на Западе ни до, ни после никто не видел. В результате — первый приз.

Рядом со львенком — маска из Камбоджи, статуэтка из Колумбии. Много всякой экзотики из разных жарких стран. А она больше любит бродить зимой по Летнему саду, представляя, как там, в заколоченных домиках, скучают мраморные боги…

Так называемая актерская богема ее тяготит. Коллегам известно: от богемы она откровенно бежит. Вспоминают: за целый год только раз выбралась в ресторан (получила Государственную премию). Традиционных компаний тоже избегает. Сама любит забраться в кресло и, как в детстве, по переживать за Каштанку. Или поставить Грига, Бетховена, «Шестую» Чайковского.

С разных студий присылают сценарии, в большинстве — безнадежно плохие, и муж, кинорежиссер Владимир Фетин, своим профессиональным глазом это определяет сразу.

А она, переживая за совсем незнакомого автора, пытается и в откровенной серятине отыскать крупицу хорошего, и когда домашние безоговорочно перечеркивают очередную поделку, взрывается: «Какие вы злые!» Этой ее добротой пользуются все, кому не лень. И наш брат-журналист, увы, тоже. Звонки, звонки …Всем нужны интервью. Один фотокорреспондент три дня не отставал ни на шаг. И все-то его не устраивало.Непременно хотел нарядить ее в меха — не понимал, что меха ей чужды, что лучше ей просто в платочке.В тот день не надо было лететь в столицу на Пленум ЦК ВЛКСМ, не приглашали на бюро городского комсомольского комитета, не вызывали в Союз кинематографистов. Очень спокойный день, безо всяких неожиданностей. И писем немного: штук пятнадцать -двадцать. В одном — приглашение на свадьбу: «Приезжайте, Людочка, кинозвезда наша, самой дорогой гостьей будете…» Кинозвезда… Она не любит этого слова. Много в нем — от внешней яркости и броскости. И ненадежное оно какое-то. Когда ее так называют, сразу словно съеживается.

Не кинозвезда — актриса.

Похожие статьи

Жизнь и творчество Николая Рериха

shalnaya

Джонни Ноксвилл — несносный чудак

shalnaya

Леонардо да Винчи — загадка не только своего времени

shalnaya

Оставить комментарий